Как стать великим     |    Энциклопедия      |      Каталог книг А-Я

Габова Е. «И отец мой и мама моя»

 

Семейка у нас что надо. Я расскажу, вы толь­ко не падайте в обморок. Мне четырнадцать лет, я живу с папой. А мой брат Мишка живёт с мамой, ему всего-навсе­го восемь.

Мы с папой живём на Севере, в городе Лемью, а мама с Мишкой — на юге, в деревне Солнечной, у Азовского моря.

Мы с папой живём одни, а Мишка с мамой — с дядей Женей. Летом там ещё появляется дядь-Женина дочка, семилетная малявка. Она приедет к сво­ему отцу из самой Москвы, где живёт со своей мате­рью. Мой брат Мишка летом тоже прикатит на ка­никулы к папе. А я полечу к маме, мы с Мишкой по­меняемся. Я считаю, что мне лучше, всё-таки кани­кулы у моря гораздо привлекательней.

Так вот всё перепутано. Никто не разберет, что, зачем и почему.

Ещё год назад мы жили нормально, одной семь­ей — мама, папа, Мишка и я — на Севере, в Лемью. Даже не верится, что так было. Мама с Мишкой ез­дили в отпуск на юг (я была в лагере отдыха), и ма­ма вернулась оттуда какая-то чудная. Нас с Мишкой как будто не замечает, а больше всего не замечает па­пу. Молчит. Окликнешь её, она не услышит. Думает о чём-то своем.

И ещё у неё особая страсть к чистоте появилась. Никогда я не видела, чтобы она так рьяно всё мыла, скребла, стирала. Прямо бзик какой-то на маму на­пал. Меня каждый день пилила:

— На стуле у тебя что за склад? Повесь всё сейчас же в шкаф! А на столе что? Приберись, пыль вытри.

Дома ни пылинки не стало — жуть. Мишка с про­гулки вернётся, перед ним таз ставится — мой обувь.

Ладно, это пережить можно. Папе даже нрави­лось. Ему не нравилось вот что: подойдёт он к маме её обнять, а она толкается и тихо просит:

- Не надо.

- Почему? — злится папа.

- Я устала.

Дошло до того, что он к маме вообще перестал подходить. И ещё мама стала почтой интересовать­ся. Раньше, когда занесут газеты, тогда и хорошо, а тут она два раза в день проверяла почту, и всё сама, никому не доверяла. Это в выходные. А в будни с ра­боты придёт, тут же спрашивает: письма есть? Но ничего не было.

Потом мама уехала в командировку, а через неде­лю, когда она уже должна была вернуться, пришла телеграмма: «Задерживаюсь, когда буду — не знаю».

Жутко странная телеграмма. Задерживаешься по делам, бывает. Но как это: «Когда буду — не знаю». А кто знать-то должен?

Ещё через три дня папа письмо получил и стал какой-то ненормальный. Я его таким никогда не ви­дела. Сидит на диване, ручку шариковую в пальцах крутит, в одну точку уставился. Лицо какое-то за­стывшее. Я видик включила, он как закричит:

- Выключи!

- Почему? Мне девчонки дали Джексона посмо­треть.

- Выключи, я сказал!

Я пожала плечами, вытащила кассету и ушла.

Утром в его комнату заглянула. Он был по-прежнему на диване с той же ручкой в руках, толь­ко спал. Несколько дней после письма он не ел, только чай пил и то через силу. И спал в одежде. На нас с Мишкой орал, мы перед ним на цыпочках ходили, шёпотом разговаривали, как будто в доме больной появился.

Конечно, я догадалась, что письмо было нехоро­шее. Нам с братом папа не дал его прочесть. Всегда давал и всегда мама писала всем: «Здравствуйте, мои родные!» Адресовывала папе, а обращалась ко всем. Когда я ТО письмо из почтового ящика выта­щила, хотела его даже открыть. Не знаю, что меня остановило.

Ещё через неделю мама пожаловала. Какая-то новая, помолодевшая. Ресницы у неё накрашены и губы, и довольно прилично. Раньше она только губы чуть-чуть подмажет, и всё.

Приехала мама вечером. В глазах насторожен­ность и, по-моему, робость. Папе с порога заявила:

- Нам надо с тобой поговорить.

- О чем? — спросил папа с ухмылкой.

- О дальнейшем... О детях.

- Делай как знаешь, — сказал папа. Взял свои ра­бочие бумаги, оделся и ушёл. И не показывался до­ма всё время, пока мама была. Не знаю, где ночевал. Я за него волновалась, мама тоже. А Мишке навра­ли, мол, теперь папа в командировке.

Три дня мама собирала свои и Мишкины вещи. Паковала их в посылки, шла на почту и куда-то отпра­вляла. Потом взяла чемодан, Мишку и улетучилась.

Мишке что? Ещё маленький. Ему сказали, что на время он к морю поедет, он и радёшенек.

А со мной был разговор. Серьёзный. Я не Мишка. Да мне эту муру пересказывать неохота. Она, мол, там кого-то полюбила, папу разлюбила, поэтому уезжает. Тут же договорились: на летних каникулах я приеду.

Я вообще-то тоже не отказалась поехать с ней, как Мишка. Но меня не позвали. Наверно, её ново­му мужу такая дылда, как я, ни к чему.

Да нет, что это я? Что болтаю? Как бы я папу оста­вила? Мишка, как только всё понял, начал проситься назад. Мама мне об этом в каждом письме писала. Они там еле его уговорили закончить учебный год.

В назначенный день я самолёт встречаю, а Миш­ки с незнакомым дядей Женей нет и нет. Все пасса­жиры вышли, уже и багаж взяли, а их нет и все тут.

Я уже уходить собралась, думаю: в последнюю минуту они лететь передумали. Смотрю — со сторо­ны летного поля появляются ещё двое. Какой-то бо­родатый дядька с мальчишкой на руках. Мальчишка Мишкиного возраста. Голову на дядькино плечо по­ложил. Дяденька лет тридцати пяти. У него светлая бородка и тёмные волосы до плеч. На нём потертые джинсы. Вид у него был хипповый, что и говорить. Он на художника походил. А мама перед отъездом говорила, что её дядя Женя — художник…
Отладка